Дарон Аджемоглу, Джеймс Робинсон

«Почему одни страны богатые, а другие бедные»

(2012)

Вопрос, вынесенный в заглавие этой книги (по-английски он звучит лаконичнее: “Why Nations Fail”), до сих пор не обрел ответа, разделяемого большинством. Это достойно удивления. История буквально на наших глазах поставила натурный эксперимент: разделила вполне однородную страну (Корею) на две половины, установила в них разные общественные системы — и через несколько десятков лет получила два абсолютно разных результата. Казалось бы, всякий теперь должен согласиться, что дело тут не в климате, не в культуре и не в таинственном «менталитете». Дело именно в политических и экономических институтах. Увы, но с этим согласны еще далеко не все. Поэтому два экономиста, американский и британский, решили всю аргументацию в пользу институционального подхода обобщить в одной книге.

Спорят авторы не со всеми альтернативными воззрениями. Например, они даже не упоминают о той доктрине, согласно которой бедные страны бедны оттого, что населяющие их люди от природы глупы и ленивы. Пару сотен лет назад эта доктрина была весьма популярна, да и сегодня встречается среди широких народных масс — но антропологи успели накопить столько свидетельств ее несостоятельности, что расизм сегодня отсутствует в академическом дискурсе не столько из-за политической корректности, сколько в силу своей антинаучности. Так что и спорить с ним нечего.

Авторы не считают нужным спорить (по-моему, зря) и с другим расхожим мнением: мол, бедные страны ограблены богатыми, оттого всё так и вышло. То есть, условная Эфиопия живет плохо по той причине, что империалисты выкачали из нее все ресурсы и продолжают выкачивать. А условная Финляндия живет хорошо в силу того, что тоже какие-то ресурсы из кого-то выкачала. Живучесть этой теории удивительна. Легко понять, почему она популярна в авторитарных странах третьего мира (включая, к сожалению, сегодняшнюю Россию): любому диктатору проще всего перевести стрелки, сыграв на народном ресентименте. Но в ту же дуду постоянно дудят и западные леваки с их игрой на комплексе вины, терзающем правнуков империалистов. Успех этого назойливого дудения превосходит всякое вероятие.

Отмечу, кстати, что Фрэнсис Фукуяма не упустил оспорить эту теорию — говоря конкретнее, «теорию зависимости», с которой перекликается марксистско-ленинское учение о «неоколониализме». По Фукуяме, ее полностью и окончательно опровергает «азиатское экономическое чудо». Интересующихся отсылаю всё к той же книге «Конец истории и последний человек» (глава «Победа видеомагнитофона»).

Наши же авторы спорят, в числе прочего, со старым добрым географическим детерминизмом — и в ходе этого спора совершенно не по делу награждают пинком Джареда Даймонда: дескать, его теория не выдерживает экстраполяции на современность. К чести Даймонда, он совершенно не обиделся на этот наезд, выступил со специальным разъяснением своих идей (в том смысле, что на современность он и не замахивался), а саму книгу “Why Nations Fail” всячески расхвалил и горячо всем рекомендовал.

Другой детерминизм — культурный — особенно тяжело опровергнуть. Далеко ходить не буду, скажу за себя. Я успел пожить в двух очень разных странах: в Японии и в Болгарии. Трудовая этика, отношение среднего члена социума к своим обязанностям отличается в них более чем явственно. В размышлениях об этой разнице я иной раз, чего греха таить, был готов внутренне согласиться с теми, кто усматривал причину неискоренимой болгарской расслабленности то в православии, то в славянстве, то в «средиземноморском типе»: мол, в Италии и в Израиле всё ровно так же. По прочтении книги, о которой сегодня речь, я все-таки склонен считать, что причина не в этом. Причина в институтах Османской империи и социалистической эпохи, эхо которых отдается до сих пор. Другое дело, что культура очень тесно связана с общественными институтами и отслоить одно от другого крайне трудно.

Вездесущий Фрэнсис Фукуяма тоже успел похвалить эту книгу — но посетовал на то, что авторы вводят ненужную новую терминологию. Тут я согласиться не могу. Во-первых, чья бы корова мычала. Не Фукуяма ли придумал «изотимию» и «мегалотимию»? А во-вторых, Аджемоглу и Робинсон вводят всего-навсего два термина — которые, на мой взгляд, и уместны, и удобны. Термины следующие:

ЭКСТРАКТИВНЫЕ (extractive) институты. Такие общественные установления, которые отсекают большинство населения от участия в политической власти и активной экономической жизни, позволяя господствовать и обогащаться лишь узкому кругу. Примеры крайней экстрактивности: рабовладение, крепостничество, абсолютная монархия, апартеид.

ИНКЛЮЗИВНЫЕ (inclusive) институты. Установления, предоставляющие широким кругам доступ к экономической деятельности и управлению государством, как это происходит в странах либеральной демократии. Для инклюзивности необходимы два условия: распределенная власть и ее централизация (последнее принципиально: в иных странах власть неплохо распределена между полевыми командирами, но от этого никому не легче).

Авторы скрупулезно исследуют различные комбинации экстрактивности и инклюзивности, объясняя, почему лишь полная экономическая и политическая инклюзивность обеспечивает стабильный прогресс. Они признают, что экономический рост возможен и при экстрактивных институтах (примеры: ближневосточные петрократии, СССР в 1920-70-х годах, современный Китай), но такой рост в конце концов упирается в свой «потолок» и требует смены институтов. На коротких исторических отрезках возможно также успешное соединение политической экстрактивности с экономической инклюзивностью (Южная Корея до 1987 года), но обычно политика и экономика стремятся подчиниться одной модели. В каждой из них действует свой самоподдерживающий механизм: порочный круг в экстрактивных институтах и «круг благоразумия» в инклюзивных.

Интереснее всего вопрос о том, как разные страны переходят (или не переходят) от эклюзивных институтов к инклюзивным. Авторы рассказывают о «точках перелома», когда едва заметные различия между странами направляют их по разным историческим траекториям. В Европе одной из таких точек была эпидемия чумы XIV века, вызвавшая на западе Европы ослабление крепостничества, а на востоке — наоборот, его укрепление. Следующей точкой перелома стала Славная революция в Англии (1688 г.), окончательно пресекшая абсолютистские поползновения трона и заложившая предпосылки для промышленной революции.

Но почему всё же бедны бывшие колонии? Потому, отвечают авторы, что с обретением независимости местные элиты унаследовали колониальные экстрактивные институты и не имели никаких стимулов делать их инклюзивными. Иными словами, империализм стоит проклинать — но не за «выкачивание ресурсов», а за скверное политическое наследство. Хотя нелишним будет присмотреться к истории, например, Конго: эта страна и до прихода европейцев представляла собой совершенно бесчеловечную тиранию. Однако даже в Африке есть исключения, первейшее из которых — Ботсвана. Посвященная ей глава особенно интересна.

Анализируя, страница за страницей, самые разные страны и народы, авторы книги снова и снова демонстрируют, насколько сложным — и часто зависящим от слепого случая — бывает переход от экстрактивных институтов к инклюзивным. Более того: даже удержаться в инклюзивности иной раз бывает непросто — и некоторые страны не удержались (например, средневековая Венеция). Дочитав до конца, уже не удивляешься, что нашей несчастной родине, получившей в начале девяностых драгоценный исторический шанс, это тоже не удалось. Но история щедра, она непременно подарит России новый шанс в виде очередной точки перелома. Судя по всему, эта точка уже не за горами.

17.10.2022

Предыдущая   |   Следующая   |   Все реценции   |   В.Смоленский