Кристофер Райан и Касильда Жета

«Секс на заре цивилизации»

(2010)

Раздумья о том, какую бы книгу выбрать для заключительной рецензии, мой сын Илья, биолог, направил в любезное ему естественнонаучное русло. С другой же стороны, я и сам склонялся к этому выбору. Нашумевшая книга двух антропологов запомнилась тем, что соообщила мне массу интереснейших фактов, но полемическим своим компонентом если и убедила, то лишь частично. Стоило ее перечесть, чтобы получше разобраться с собственными впечатлениями.

Авторы яростно спорят с той точкой зрения, согласно которой привычный нам моногамный брак глубоко укоренен в человеческой природе и был закреплен эволюцией на весьма ранних стадиях развития нашего вида. Всё было наоборот, говорят они. Homo sapiens — животное стайное, а живущие в стаях животные никогда моногамными не бывают. Из высших приматов моногамны только гиббоны, но они и живут в семьях, а не в стаях. Мы гораздо больше похожи на наших ближайших родственников: шимпанзе и особенно бонобо (карликовых шимпанзе). У этих ребят моногамией даже не пахнет, у них процветает «омнигамия», когда все женаты на всех и неутомимо предаются свальному греху. Нет никаких брачных боев, никакого соперничества за самку, никакой ревности. Вместо самцов соревнуются их сперматозоиды, уже находясь в репродуктивном тракте. Сильнейший побеждает там, никого о победе не уведомляя. В самой же стае — любовь, дружба и общая забота о детенышах.

Человек спроектирован по таким же чертежам. В пользу этого говорят и анатомические свидетельства (геометрия пениса, размер тестикул, наличие внешней мошонки), и физиологические (состав семенной жидкости в разных ее выбросах), а также антропологические. Описано немало племен и народностей, в том числе не таких уж и первобытных, где тоже нет никакой моногамии, а взгляды на отношения полов близки к взглядам бонобо. Удивителен рассказ о «мосо» — национальном меньшинстве на юго-западе Китая. Их уклад — это матриархат и гостевой брак: родство ведется по женской линии, постоянных пар в принципе не возникает, привычного нам понятия «отец» нет вовсе, а отцовские функции исполняют дядья по матери.

По мысли авторов, именно такие сообщества сохранили задумку природы в неискаженном виде. Большая же часть человечества, перейдя к земледелию и оседлости, позволила экономическим мотивам и стимулам взять верх над природными. Возникший тогда моногамный брак был в итоге успешно закреплен социальными установлениями, религией и культурой. Гаремная полигамия у некоторых народов — это всё, что сумела сберечь для себя вековая и законная похотливость самца (но не самки). Теперь природа мстит: женской истеричностью, мужским бесом в ребре, фрустрацией озабоченных подростков, изменами, разводами и общим кризисом современной семьи. Однако авторы дают и положительные примеры: это пары, живущие в «открытом браке», разного рода «свингеры», участники хипповских коммун, а также рок-звезды, футболисты и военные летчики, с готовностью обменивающиеся подругами во имя сплочения группы, команды или эскадрильи. Рано или поздно, выражают надежду авторы, человечество вернется к корням, сделает промискуитет нормой — и заживет дружно и безмятежно на манер ласковых и милых обезьянок из тропических лесов Конго.

Не раз и не два в книге употреблен шутливый неологизм «флинтстоунизация», отсылающий к старому комедийному мультсериалу “The Flintstones”. Жители каменного века в этом сериале ездят на каменных автомобилях и смотрят каменные телевизоры. Флинтстоунизация — это бездумное и недобросовестное проецирование уклада и привычек современного человека на человека доисторического. Я согласен, что это не дело, но в ходе чтения то и дело задавался вопросом: а не заняты ли авторы флинтстоунизацией наоборот? Правомерно ли объявлять стандарты доисторической, а то и дочеловеческой эпохи путеводной звездой для наших современников? На этот счет у меня много сомнений.

Взять хотя бы коллективизм. Никто не сомневается, что первобытные люди во всем зависели от племени и поодиночке не жили. Наша стайная природа и сегодня дает о себе знать — например, таким феноменом, как конформизм. Говорят, что высаженные на необитаемый остров моряки неминуемо сходят с ума и что нет наказания хуже, чем одиночное заключение. Всё это так — но при всём том никто не рвется добровольно жить в коммуналках и общагах, каждому подавай отдельную квартиру. Какой-нибудь радикально мыслящий антрополог наверняка возьмется доказать, что люди поступают так в силу культурного давления, когда желание жить отдельно считается хорошим тоном, а дай людям волю, они все расселились бы в коммунах под одной крышей. Но что-то подсказывает мне, что здесь всё сложнее.

Другой аспект, религиозность. Паскаль Буайе убедительно показал, что вера в сверхъестественные сущности глубоко встроена самой природой в нашу психику, а отсутствие такой веры сродни извращению. Тем не менее, в современном мире верующих становится всё меньше, а неверующих всё больше. Атеизм победно шагает по планете, несмотря на всю свою неестественность. С чего бы?

Вдобавок мы могли бы рассмотреть такую нашу природную черту, как агрессивность. Согласно нынешнему антропологическому мейнстриму, наши предки были весьма кровожадны и ксенофобны, приберегая любовь и дружбу лишь для товарищей по племени, а чужаков не щадя; в ходе же исторического времени человек неуклонно становится добрее и терпимее. Но здесь авторы книги сыграли на опережение, заявив о несогласии с мейнстримом и зло покопытив главного адепта этого взгляда, Стивена Пинкера. По их мнению, агрессивность как первобытного человека, так и шимпанзе сильно преувеличена, а утвердившие нелестный взгляд на них ученые вроде Наполеона Шаньона были предвзяты и недобросовестны. Справедливости ради следует признать, что Шаньон действительно был противоречивой фигурой и мог возвести напраслину на индейцев Амазонии. Здесь остается лишь надеяться, что специалисты со временем разберутся лучше.

Так или иначе, человек на протяжении своей истории с очевидностью менялся и продолжает меняться даже в базовых своих характеристиках. Правы те, кто считает главной чертой нашего вида невероятную пластичность. Мы сформировались в африканской саванне, а расселились везде, включая Арктику — это ли не чудо? Но если столь многое в нас способно меняться, почему же сексуальность должна быть исключением? Думаю, если бы омнигамия была жестко встроена в нашу природу, сексуальная революция XX века не остановилась бы там, где она остановилась, а успешно переплавила бы нуклеарные семьи в полиаморные. Этого не произошло. В развитых странах групповой брак остался уделом маргиналов. Поколение же, родившееся в XXI веке, и вовсе демонстрирует странные тенденции, интересуясь сексом всё меньше и ставя антропологов в тупик. Делать выводы пока рано, но сам тренд показателен.

Рассуждая о подобных вещах, трудно избежать субъективности. Человек вроде меня, выросший в крепкой и дружной семье и недавно поздравивший родителей с бриллиантовой свадьбой, никогда не предаст моногамный брак анафеме. Будь мой персональный опыт иным, я наверняка смотрел бы на эти вопросы иначе. Знаю одно: как ни плоха принудительная моногамия, еще хуже был бы принудительный промискуитет. Этот дивный новый мир во всех красках нарисовал Олдос Хаксли. Восторга он не вызывает.

7.02.2026

Предыдущая   |   Послесловие   |   Все реценции   |   В.Смоленский