Александр Солженицын

«Русский словарь языкового расширения»

(1990)

Я был бы плохим лексикографом, если бы не поместил в свой список хотя бы один словарь. Не стану утверждать, что прочел его от корки до корки — словари обычно составляются не для такого чтения — но я усвоил его иначе, взяв привычку в ходе знакомства с «Красным колесом» помечать на своем Киндле все необычные слова. К сожалению, незадолго до завершения чтения Киндл поломался, файл с пометками извлечь не удалось, и у меня на руках остались только вытащенные в какой-то момент пометки ко второму узлу и началу третьего. Но даже эти пометки (пятая часть от целого) позволяют делать некоторые выводы.

Мысли по поводу «языкового расширения» Солженицын впервые сформулировал в статье «Не обычай дёгтем щи белить, на то сметана» (Литературная газета, 1965). Идея состояла в сбережении традиционных способов словообразования, которыми богат русский язык (с упором на разнообразие приставок и суффиксов), и посильном развитии этих способов — в противодействие их унификации. Автор предложил говорить не «нагромождение», а «нагромоздка», не «перетаскивание», а «перетаск», не «для сохранения», а «для сохрану». Призвал знать меру в иностранных заимствованиях. И особо оговорил, что шишковский «речестрой», склейка двух корней — тоже подход, типичный скорее для немецкого языка, а не для русского.

Впоследствии всё это воплотилось в языке «Красного колеса». По окончании же работы над эпопеей был издан словарь, вобравший порядка 30 тысяч слов (в основном из классического словаря В.И.Даля), которым, по мысли автора, стоит помочь удержаться в современном языке.

Вот выписанное мной из «Октября шестнадцатого». Прилагательные:

Досюдошний. Мимопутный. Взносчивый. Вклювчивый. Встромчивый. Допросчивый. Доискливый. Покачливый. Пролазчивый. Посадистый. Износливый. Издетский. Своесвойский. Похитительный. Стрелебный. Промоклый. Небуденный. Непродорный. Неукладистый. Неусыпчивый. Беззавистный. Самонапросный. Сверхожиданный. Мирозданный. Передряжный. Удатный. Крушной. Зарьялый. Лбастый. Занывный. Опережный. Жалкенький.

Существительные:

Перепых. Перешаг. Покор. Переречия. Пасмурь. Затурмучка. Многостройство. Знатьё. Толкунец. Посмотренье. Суетун. Дурандашник. Отерхан. Неуки.

Глаголы:

Соключиться. Встрапиться. Набуздаться. Распокладывать. Уподробнять. Приснадобиться. Увиживать. Приохорашивать. Утеривать. Скорузить. Омешковатиться. Прочнуться.

Наречия (и другие обстоятельства):

Подладно. Упросчиво. Упречливо. Душезадевательно. Противочувственно. Невыволакиваемо. Безмысло. Одурчиво. Взаваль. Изнехотя. Совнезапу. На подхвасте. Не звукнув. Обок с ним. Без внятия. До свинголоса. Впоследне. Нитнюдь.

Я не поленился посчитать, сколько из этих 76 слов отыскиваются в изданном словаре. Оказалось, что лишь 17. Глагол — вообще только один («набуздаться»). Делаю осторожный вывод: большинство этих слов взяты не из словаря Даля и не из живой русской речи. Вероятнее всего, эти слова сконструировал сам Солженицын.

В самом факте такого конструирования ничего худого нет. Писатель волен придумывать любые неологизмы, если они органичны в его тексте и помогают решению художественной задачи. Немаловажно и то, что для Солженицына все эти слова — не замена галош на мокроступы. Когда ему нужно, он использует самые отвязные варваризмы; вспоминается, например, прилагательное «элоквентный», которым он издевательски наградил кадета Родичева. Цель у него именно та, которая декларируется: сделать язык максимально гибким и точным, задействуя все возможные средства. Но вопрос: а достигается ли эта цель?

На мой читательский вкус, она достигается редко, лишь в единичных случаях. «Без верховой езды омешковатившись» — удачно сказано, даже и не найдешь, как лучше. «Головастый, лбастый, маленький, юркий» (это о Ленине) — тоже хорошо. «Невыволакиваемо» — одним предложением, даже отдельным абзацем в 52 главе «Октября» — превосходно, точнейшее попадание и в образ, и в ритм. А вот всё остальное, все эти неусыпчиво упросчивые переречия и вклювчивые перепыхи, даже такому благорасположенному читателю, как я, обычно кажутся перебором и вызывают чувство неловкости за автора.

Задумаешься: вот Маяковский, тоже любитель неологизмов. Почему придуманные им слова («многопудье», «дрыгоножество», «испавлиниться», «взмедведиться») воспринимаются как новаторство — а такое же по сути новаторское словотворчество Солженицына наоборот отдает какими-то кислыми щами и прелыми онучами? Почему многие слова от Маяковского («серпастый», «молоткастый», «голоштанный») вошли в русский язык, хотя он и цели-то такой не ставил — а слова, специально предложенные Солженицыным для пополнения русской лексики, брать на вооружение никто не спешит? Только ли в том дело, что Маяковский был певцом революции, а значит заведомо новатором, тогда как Солженицын — наоборот антикоммунист и потому консерватор? Или, может, закавыка тут в самих словах, в выборе конкретных приставок и суффиксов?

Я не исключаю, что объяснение может быть еще проще. Стихи — не проза. Что позволено поэту, не позволено прозаику. От стихов мы ждем удивительного в гораздо большей степени, чем от прозаического текста. Поэтому и для словотворчества поэзия изначально распахнута не в пример шире.

На моих книжных полках (только что пересчитал) стоят шестьдесят шесть словарей. Новых я давно не покупаю. «Словарь языкового расширения» нашел в Сети, в формате PDF. Этого достаточно. Для того, чтобы окунуться в живой великорусский язык, право же, лучше полистать классический четырехтомник Даля — он и полнее, и глубже, и удачнее организован. Но солженицынский труд тоже способен подарить некоторые интересные наблюдения. Вот, скажем, слово «ловкосилие» — придуманная всё тем же Далем замена «гимнастики». Самый что ни на есть мокроступ. Зачем он здесь? Автор, кажется, и сам не знает — но тонко замечает в предисловии, что если бы, например, слово «путешествие» отсутствовало в русском языке, а сегодня было бы кем-нибудь предложено как неологизм, то конечно же было бы со смехом отвергнуто как напыщенное и искусственное. Уж действительно: какому слову как повезло.

Самое интересное: в этом словаре я все-таки наткнулся на одну лексему, которая успешно вошла в русский язык. Вы удивитесь: это слово «протестный»! Солженицын предлагает его как новую «форму усвоения» иностранного заимствования. Что же, получается, 30-40 лет назад мы так еще не говорили? И в самом деле: в словаре Ожегова этого слова нет (хотя упоминаются, например, «контекстный» и «балластный»). А сегодня «протестные настроения» или «протестный митинг» никого не удивляют. Едва ли этому поспособствовал именно Солженицын; скорее, сам язык нащупал нужную форму — но как знать...

14.03.2023

Предыдущая   |   Следующая   |   Все реценции   |   В.Смоленский