Бары
О барах стоит рассказать подробнее. Повторяю определение: баром
называется любое внутриотрядное мероприятие, сопряженное с
выступлениями одних бойцов перед другими. Иными словами, это
стройотрядовский аналог театрального капустника. Но с одной большой
разницей.
В театре тусуются артисты, народ богемный и непростой. У них развитый
вкус, высокие запросы и творческие амбиции. На своих капустниках
они расслабляются, но не настолько, чтобы забыть про свою непростоту.
Поэтому и на капустниках этих — тонкие шутки, изящные розыгрыши,
изысканная игра артистических умов.
Студенты, на первый взгляд, тоже не лыком шиты. Они и книжки читают, и
на лекции иногда ходят, и умных слов знают не меньше тех артистов.
Только все это, пока они просто студенты. Пока не студенты-строители.
Как только бетономешалка загудит, так все перевернется. У бойца ССО —
свои вкусы, свои запросы, свои понятия о смешном.
Нет, не будем отрядный бар сравнивать с театральным капустником. Форма
одна, содержание разное. Попади какой-нибудь артист в отряд и изобрази
перед бойцами, ну скажем, политическую сатиру с тройным дном —
что тогда будет? Обсвищут? Помидорами закидают?
Хуже — уснут. Были такие случаи. Какой-нибудь шибко умный забудет, где
он находится, и выдаст, к примеру, художественную пантомиму на тему
"Как я штукатурил трубу". К концу номера полотряда спит. Не
приживается в стройотряде такое искусство.
А какое же тогда приживается? Приведу пример.
Соловки, 87-й год. Комиссар на линейке объявляет тему сегодняшнего
бара: "Монастырь и монастырская жизнь". После работы бойцы разбиваются
на кучки, и каждая кучка придумывает номер. Уже часов в 10-11 комиссар
сгоняет всех в бар (успел, не успел — не важно, импровизируй), и
представление начинается. Первые номера так себе — народ еще не все
умные слова забыл и поэтому тщится придумать что-то с претензией, а
это уже никому неинтересно. Но последний номер своей незатейливостью
попадает в самую точку.
Молодой боец Алипов выходит пред очи
публики, берет гитару и садится на стул. Сначала он произносит
вступительную речь:
— Мы вам щас покажем, как монахи... ну, как у них беда случилась.
Это исторический факт, его описали... откопали археологи... и
описали историки... и теперь он известен. Ну давай!
"Чего давай?" — раздается из-за двери. (Публике уже смешно.)
"Заходи!" Открывается дверь, заходят остальные участники номера,
изображающие монахов — человек восемь и все завернуты в одеяла.
Строятся в шеренгу. Гитарист сбоку. Он вдруг начинает энергично
терзать струны в ритме рок-н-ролла и запевает, старательно вытягивая
губы:
А у нас! А у нас!
Развалился унитаз!
Все монахи в страшном горе
Собралися в коридоре
И кричали, что у нас
Здесь хор подхватил:
Следующий куплет пели хором:
А у нас! А у нас!
Развалился унитаз!
Все монахи стали плакать:
Где мы будем писать-какать?
Где мы будем пи-и-и-сать-какать?!
Здесь ритм резко менялся, становился медленным и дробным. Из хора
выходили две монахини, садились на корточки и запевали дуэтом:
Хорошо быть кисою,
Хорошо собакою.
Где хочу, по...
Последние слова они совсем смазали, смущаясь и надеясь друг на друга.
"Ну что же вы, девушки?!" — зароптала публика. Но ропот утонул в
мощном хоре, который вновь затянул:
А у нас! А у нас!
Развалился унитаз!
Все монахи стали плакать...
К заключительным аккордам зрители валялись на полу от смеха.
Подобный сортирный юмор практически всегда имел успех. Казалось, чем
тупее номер, тем он восторженнее принимается. Впрочем, уже через год в
"Кварке" произросла уродная субкультура, принесшая с собой другие
критерии. Одной тупости стало не хватать. Кроме того, в моду вошли
практические шутки.
Боброво, 88-й год. Я объявляю тему бара: "Разновидности юмора".
Бойцы уясняют задачу, разбредаются по кучкам и творят. У одних черный
юмор, у других армейский, у третьих медицинский, у четвертых еще
какой-нибудь. Тема хорошая, гибкая. Я между ними всеми бегаю, помогаю,
вдохновляю, координирую. Такая должность. А командир ничего не
готовит, не придумывает, ему не до того. Он бродит взад-вперед по
коридору и у всех бойцов спрашивает, не видели ли они мастера.
Нет, никто не видел. Да найдется, куда денется! А командир хмурится,
на часы взглядывает, щетину ерошит. Уже бойцы в баре собрались,
уже всем не терпится показать свои заготовки. А командира с комиссаром
все нет. Но вот заходят оба. Только что-то с лицами у них не то.
Больно серьезные лица, не праздничные. Командир просит внимания.
— Ребятушки, — говорит он скорбно. — Плохие новости у меня. Наш
мастер сегодня ходил в контору закрывать наряды и сильно с прорабом
выпил. На обратном пути в кровь подрался с местными, попал в
милицию, а тут, как назло, проверка из зонального штаба. Сейчас все
они будут здесь. В общем, дело наше труба, отряд сегодня-завтра
расформируют и отправят обратно.
Несколько секунд висело тягостное молчание. Первым его нарушил
Ламский — потрясая растопыренными пальцами,
он заорал: "Я ему говорил, ублюдку, без меня не пить!" Следом
заматерились трудные подростки, в голос зарыдали бойцицы, и весь отряд
загудел, как фондовая биржа. Командир выглянул в коридор, сказал
кому-то: "Сюда, пожалуйста", и в бар ввалился улыбающийся и цветущий
мастер. Когда проклятья в его адрес
затихли, я выдержал паузу и сказал:
— Бойцы и бойцицы! Только что вам был продемонстрирован образец
штабного юмора.
Я не помню, чтобы на меня еще когда-нибудь смотрели с такой ненавистью.
Казалось, нас троих сейчас убьют или покалечат. Но они этого не сделали.
Наверное, в глубине души все-таки обрадовались, что дела не так плохи.
Иногда на барах рождались шедевры, которые не стыдно было показать
всему миру на вечере ССО. На барах раскрывались таланты всех и каждого.
Невзрачный с виду боец на поверку оказывался незаурядным артистом, а
какой-нибудь заядлый матершинник вдруг начинал сочинять стихи не хуже
Лермонтова. Излишне говорить, что в шабашных строяках никаких баров не
проводилось. Я вообще не уверен, что это явление и этот термин
существовали еще в каких-нибудь отрядах, кроме лэтишных. Впору
вспомнить одну из старинных расшифровок названия нашего вуза:
ЛЭТИ: Ленинградский Эстрадно-Театральный Институт.
© 1997 В.Смоленский